Неточные совпадения
Поперек длинной, узкой комнаты ресторана,
у стен ее,
стояли диваны, обитые рыжим плюшем, каждый диван на двоих; Самгин сел за столик между диванами и почувствовал себя в огромном, уродливо вытянутом
вагоне. Теплый, тошный запах табака и кухни наполнял комнату, и казалось естественным, что воздух окрашен в мутно-синий цвет.
В это время дернулся и тот
вагон,
у которого она
стояла, и пошел.
Раз — это было уже перед вечером — он поднял голову, чтобы попросить пить. Обоз
стоял на большом мосту, тянувшемся через широкую реку. Внизу над рекой темнел дым, а сквозь него виден был пароход, тащивший на буксире баржу. Впереди за рекой пестрела громадная гора, усеянная домами и церквами;
у подножия горы около товарных
вагонов бегал локомотив…
Все трое заговорили разом:"
У нас как возможно!
У нас — тишина! спокой! каких еще там конституциев! долой амуницию — чего лучше!"Гул
стоял в отделении
вагона от восклицаний, лишенных подлежащего, сказуемого и связки.
— Здесь-то-с? а вы знаете ли, что такое… здесь? Здесь!!
Стоит только шепнуть: вот, мол, русский нигилист — сейчас это менотки [ручные кандалы] на руки, арестантский
вагон, и марш на восток в deutsch Avricourt! [немецкий Аврикур] Это… здесь-с!А в deutsch Avricourt'e другие менотки, другой
вагон, и марш… в Вержболово! Вот оно… здесь!Только
у них это не экстрадицией называется, а экспюльсированием 6. Для собственных, мол, потребностей единой и нераздельной французской республики!
Рядом,
у открытого окна
вагона, несколько высунувшись из него,
стояла красавица-мексиканка.
Через полчаса Павел Николаевич, заняв место в первоклассном
вагоне Петербургской железной дороги, вышел к перилам,
у которых, в ожидании отхода поезда,
стояла по другой стороне Бодростина.
Глафира оставалась на платформе станции до последней минуты, и потом, дав кондуктору в руку талер, ехала
стоя на площадке
у двери
вагона.
У платформы
стоял готовый поезд с двумя
вагонами третьего класса впереди и тремя зеркальными министерскими сзади.
Поодаль от стола, не принимая пищи, сидел жандармский генерал с непроницаемым, но унылым видом, как будто тяготясь надоевшей ему формальностью. Со всех сторон двигались и шумели офицеры в своих красивых, украшенных золотом мундирах: кто, сидя за столом, допивал бутылку пива, кто,
стоя у буфета, разжевывал закусочный пирожок, отряхивал крошки, упавшие на грудь мундира, и самоуверенным жестом кидал монету, кто, подрагивая на каждой ноге, прогуливался перед
вагонами нашего поезда, заглядывая на женские лица.
На одном из запасных путей узловой станции
стоял вагон штаба красной бригады. Был поздний вечер воскресенья. Из станционного поселка доносились пьяные песни. В
вагоне было темно, только в одном из купе, за свечкой, сидел
у стола начальник штаба и писал служебные телеграммы.
Толпа отхлынула от
вагонов — солдаты, точно серые бусы, рассылаются вдоль их, останавливаясь
у площадок, а на площадках
стоят забастовщики.
— Послушай, маленькая польза, — говорил он суетливо, каждую минуту закуривая; там, где он
стоял, было всегда насорено, так как на одну папиросу он тратил десятки спичек. — Послушай, жизнь
у меня теперь подлейшая. Главное, всякий прапорщик может кричать: «Ты кондуктор! ты!» Понаслушался я, брат, в
вагонах всякой всячины и, знаешь, понял: скверная жизнь! Погубила меня мать! Мне в
вагоне один доктор сказал: если родители развратные, то дети
у них выходят пьяницы или преступники. Вот оно что!
Долинский взял саквояж в одну руку и подал Даше другую. Они вышли вместе, а Анна Михайловна пошла за ними.
У барьера ее не пустили, и она остановилась против
вагона, в который вошли Долинский с Дорой. Усевшись, они выглянули в окно. Анна Михайловна
стояла прямо перед окном в двух шагах. Их разделял барьер и узенький проход. В глазах Анны Михайловны еще дрожали слезы, но она была покойнее, как часто успокаиваются люди в самую последнюю минуту разлуки.
Сыпингай кишел войсками и учреждениями.
У станции
стоял роскошный поезд нового главнокомандующего, Леневича. Поезд сверкал зеркальными стеклами, в вагоне-кухне работали повара. По платформе расхаживали штабные, — чистенькие, нарядные, откормленные, — и странно было видеть их среди проходивших мимо изнуренных, покрытых пылью офицеров и солдат. Рождалась злоба и вражда.
Солнце садилось, мы всё
стояли. Вдали, на железнодорожной ветке, темнел роскошный поезд Куропаткина, по платформе
у вагонов расхаживали часовые. Наши солдаты, злые и иззябшие, сидели
у дороги и,
у кого был, жевали хлеб.
— Я тебя спрашиваю, как тут очутилась эта эфиопская харя?! Мы их в толпе не видели, когда
у вагонов стояли… С той стороны их впустил, на чаек получил?.. Мы здесь кровь проливали, нам нету места, а они кэк-уок танцевали, им нашлось отдельное купе?!
Поезд
стоял далеко от платформы, на запасном пути. Вокруг
вагонов толпились солдаты, мужики, мастеровые и бабы. Монопольки уже две недели не торговали, но почти все солдаты были пьяны. Сквозь тягуче-скорбный вой женщин прорезывались бойкие переборы гармоники, шутки и смех.
У электрического фонаря, прислонившись спиною к его подножью, сидел мужик с провалившимся носом, в рваном зипуне, и жевал хлеб.
Поезд подошел и остановился. Мы ринулись к
вагонам. Но
вагоны были заперты,
у каждой двери
стояло по жандарму.
Она
стояла у своего
вагона возмущенная, негодующая.
— Жиндаррр!!! Жиндаррр!! — кричит кто-то на плацформе таким голосом, каким во время оно, до потопа, кричали голодные мастодонты, ихтиозавры и плезиозавры…Иду посмотреть, в чем дело…
У одного из
вагонов первого класса
стоит господин с кокардой и указывает публике на свои ноги. С несчастного, в то время когда он спал, стащили сапоги и чулки…
У гимназиста Мити лицо было смугло-желтым, как
вагон второго класса, волосы на макушке
стояли торчком и были совсем белые — так выжгло их солнце.
В
вагоне I класса, в узком коридорчике, столпилась
у открытого окна кучка знакомых между собою пассажиров, которым не спится. Они
стоят, сидят на выдвинутых лавочках, и одна молоденькая дама с вьющимися волосами смотрит в окно. Ветер колышет занавеску, отбрасывает назад колечки волос, и Юрасову кажется, что ветер пахнет какими-то тяжелыми, искусственными, городскими духами.
Поезд еще
стоит почему-то, и Юрасов прохаживается вдоль
вагонов, такой красивый, строгий и важный в своем холодном отчаянии, что теперь никто не принял бы его за вора, трижды судившегося за кражи и много месяцев сидевшего в тюрьме. И он спокоен, все видит, все слышит и понимает, и только ноги
у него как резиновые — не чувствуют земли, да в душе что-то умирает, тихо, спокойно, без боли и содрогания. Вот и умерло оно.